А у меня по случаю моей днюхи готов еще один кусок перевода из Внесите тела...

А у меня по случаю моей днюхи готов еще один кусок перевода из "Внесите тела" - сцена ареста Анны Болейн.

Понимает ли Анна, что происходит, задается он вопросом? Тогда она должна писать письма друзьям и молиться. Вместо этого, если верить доносам, она провела вслепую все прошлое утро, занимаясь тем же, чем и всегда: побывала на теннисных кортах, где сделала ставки на результаты матчей. Позже к ней прибыл посыльный с сообщением, чтобы она предстала перед королевским Советом, заседающим в отсутствие Его Величества и господина секретаря, который занят в другом месте. Члены Совета сообщили ей, что она обвиняется в супружеской измене с Генри Норрисом, Марком Смитоном и еще одним джентльменом, в настоящее время неназываемым. Она должна отправиться в Тауэр, где будет дожидаться суда. Она повела себя, как позже рассказал Фитцуильям, с недоверием и надменностью. Вы не можете привлечь королеву к суду, сказала она. У кого есть право судить королеву? Но когда ей сообщили, что Марк Смитон и Генри Норрис признались, она расплакалась.

Из зала заседаний Совета ее сопровождают в личные покои, чтобы пообедать. В два часа он уже здесь вместе с лордом-канцлером Одли и Фитцуильямом. Обычно приветливое лицо господина казначея помятое, усталое.

- Мало радости было услышать сегодня утром в Совете, что Генри Норрис во всем признался. Мне он признался только в том, что любил ее. И больше ни в чем.

- И что вы сделали, Фитц? – спрашивает он его. – Вы сказали?

- Нет, - говорит Одли. – Он волновался и смотрел куда-то перед собой. Не так ли, господин казначей?

- Кромвель! – ревет Норфолк, прокладывая себе путь через толпу придворных. – Я слышал, что певец пел под вашу мелодию. Что вы с ним сделали? Жаль, что меня там не было. Это же сюжет для милой баллады из магазина печатника. Генрих, щиплющий струны лютни, в то время, как лютнист щиплет его жену.

- Если вы слышали о таком печатнике, скажите мне, я прикрою его лавочку, - говорит он.

- Но послушайте, Кромвель, - говорит Норфолк. – Я не планирую, чтобы эта замухрыга погубила наш род. Если она плохо блюла себя, это вина не Говардов, а Болейнов. Я не хочу, чтобы Уилтширу пришел конец. Я хочу только, чтобы с него сняли этот его дурацкий титул – монсеньер, - герцог злорадно скалит зубы. – Я хочу видеть его униженным, после стольких-то лет сплошной гордости. Вспомните, что я никогда не способствовал этому браку. Нет, Кромвель, это были вы. А я всегда предупреждал Генриха Тюдора насчет ее характера. Возможно, это научит его в будущем слушать меня.

- Милорд, у вас есть ордер на арест? – спрашивает он.

Норфолк картинно демонстрирует пергамент. Когда они входят в покои Анны, ее слуги скатывают со стола большую скатерть, а сама она все еще сидит на своем месте. На ней темно-красный бархат. Она – «замухрыга» – поворачивает к вошедшим прекрасный смуглый овал своего лица. Едва ли она что-то съела; в ее покоях стоит беспокойная тишина, на лицах каждого читается напряжение. Члены совета должны дождаться, пока скатают скатерть, и почтительно поклониться.

- Значит, и вы здесь, дядя, - произносит она. Ее голос чуть слышен. Она называет каждого из них, одного за другим. – Лорд-канцлер. Господин казначей.

Другие члены совета напирают сзади. Кажется, многие мечтали об этом моменте. Они мечтали, чтобы Анна умоляла их на коленях.

- Милорд Оксфорд, - говорит она. – И Уильям Сэндис? Как дела, сэр Уильям?

Впечатление такое, что перечисление имен действует на нее успокаивающе.

- И вы, Кремюэль, - она наклоняется вперед. – А знаете, это ведь я вас создала.

- А он создал вас, мадам, - бросает Норфолк. – Будьте уверены, теперь он в этом раскаивается.

- Но я раскаялась раньше, - смеясь, говорит Анна. – А теперь раскаиваюсь еще больше.

- Вы готовы? – спрашивает Норфолк.

- Я не знаю, как подготовиться, - просто говорит она.

- Просто идите с нами, - говорит он, Кромвель, и протягивает ей руку.

- Я не хотела бы отправиться в Тауэр, - все тот же тихий, исключительно вежливый голос. – Я хотела бы увидеть короля. Разве нельзя забрать меня из Уайтхолла?

Она знает ответ. Генрих никогда не прощается. Однажды жарким летним днем он уехал из Виндзора, оставив Екатерину; он больше никогда не видел ее.

Анна говорит:

- Конечно, господа, вы не заберете меня прямо так, как есть? У меня нет предметов первой необходимости, нет смены белья, и со мной должны быть мои женщины.

- Вам привезут одежду, - говорит Кромвель. – И женщин, которые будут служить вам.

- Я хотела бы, чтобы это были фрейлины моих личных покоев.

Делегация обменивается взглядами. Кажется, Анна не знает, что эти женщины свидетельствовали против нее – эти женщины, которые повсюду толпились вокруг господина секретаря, стремясь рассказать ему все, что он только пожелает, отчаянно защищая себя.

- Ну, если я не могу выбирать сама… по крайней мере, пусть это будут люди моего двора. Так у меня будет надлежащий штат.

Фитц прочищает горло.

- Мадам, ваш двор должен быть распущен.

Анна вздрагивает:

- Кремюэль найдет для них места, - тихо говорит она. – Он добр к слугам.

Норфолк толкает лорда-канцлера:

- Потому что он сам вырос среди них, а?

Одли отворачивается: он всегда – человек Кромвеля.

- Не думаю, что пойду с любым из вас, - говорит Анна. – Я пойду с Уильямом Паулетом, если он будет любезен сопроводить меня. Потому что сегодня утром в Совете вы все меня оскорбили, и только Паулет повел себя, как истинный джентльмен.

- Ей-Богу, - хихикает Норфолк. – Пойдете с Паулетом, да? Я своими руками понесу вас в лодку кверху задницей. Хотите?

Члены совета все, как один, свирепо смотрят на него.

- Мадам, - говорит Одли, - будьте уверены, что с вами обойдутся в соответствии с вашим статусом.

Анна встает. Она подбирает свои темно-красные юбки, поднимает их, так тщательно, словно теперь она не коснется и земли под ногами.

- Где милорд мой брат?

В последний раз его видели в Уилтшире, отвечают ей. Это правда, хотя к настоящему времени за ним, наверное, отправлена стража.

- А мой отец монсеньер? Я что-то не понимаю, - говорит она. – Почему он не заседает с вами, джентльмены, и не принимает решения?

- Несомненно, после этого будет решение, - лорд-канцлер почти мурлычет. – Для вашего комфорта будет сделано все. Это улажено.

- И как надолго улажено?

Ей никто не отвечает. Около покоев ее ждет Уильям Кингстон, констебль Тауэра. Кингстон огромный человек, по образу и подобию короля, он держит себя благородно, но его обиталище, его внешний вид вселяют страх в сердца самых крепких мужчин. Кромвель вспоминает Уолси, когда Кингстон отправился в провинцию, чтобы арестовать его: у кардинала подкосились ноги, и он вынужден был сесть на сундук, чтобы прийти в себя. Надо было оставить Кингстона дома и везти ее самим, шепчет он Одли.

- Можно было, конечно, - бормочет Одли. – Но вам не кажется, господин секретарь, что и сами вы порядочно напуганы?

Легкомыслие лорда-канцлера поражает его, когда они выходят на воздух. У королевского причала в воде отражаются головы и фигуры каменных животных, а также фигуры джентльменов, раздробленные рябью, и перевернутое отражение королевы, трепещущее, словно язык пламени на стекле. А вокруг них танец лучей полуденного солнца и потоки птичьих трелей. Кромвель подает Анне руку, помогая ей войти в баржу, поскольку Одли, как видно, отказывается прикасаться к ней, а от Норфолка она сама уклоняется. И, словно вылавливая мысли из его разума, она шепчет:

- Кремюэль, вы так и не простили мне Уолси.

Фитцуильям бросает на него взгляд и что-то невнятно бормочет. В свое время Фитц был фаворитом кардинала, и ,возможно, они думают об одном и том же: теперь Анна Болейн знает, каково это – когда вас забирают из дома и ведут к реке, и вся ваша прежняя жизнь безвозвратно уходит с каждым взмахом весла.

4 комментар.
  • Так... а что, в романе Генри Норрис сознался, что спал с Анной?

  • indium, как раз нет! Он сказал только, что любил ее. Все обвинения в его адрес были основаны на словах Смитона и на ссоре Норриса с Анной.

  • А Норфолк ведёт себя, как портовый грузчик...не хватает только запаха перегара...фи...и это - родственник, дворянин и мужчина. А Анна молодец - с достоинством ведёт себя, по-королевски

  • Сцена на самом деле потрясающая.