На следующий день демонстрация счастливой семьи продолжалась с разговорами...

На следующий день демонстрация «счастливой семьи продолжалась «с разговорами, увеселениями и прочими радостями». Кэтрин подарила Анне кольцо и двух комнатных собачек. А после обеда, который состоялся в 5 часов вечера, та покинула двор, чтобы вернуться к себе домой в Ричмонд.

Визит оказался триумфальным для всех. Анна упрочила свое место в королевской семье, а Кэтрин показала себя образцовой супругой короля – великодушной, готовой простить и забыть прошлые недоразумения.

Это были, конечно, традиционные качества королевы. Но при Генрихе их демонстрация была, скорее, исключением, чем правилом. Потому что все предшественницы Кэтрин были, так или иначе, представительницами какой-либо партии и имели свои политические задачи, у каждой для этих целей было свое собственное оружие, и каждая охотно пускала его в ход. Екатерина Арагонская представляла испанский альянс. Анна Болейн боролась за реформы, а Джейн Сеймур – против. И даже Анна Клевская была ставленницей Кромвеля в борьбе за реформы.

Для Кэтрин было бы естественно пойти по их стопам и стать номинальным главой антиреформационной политики. Это, бесспорно, была роль, которую Гардинер и другие покровители Кэтрин Говард предназначили для нее. Но стала ли бы она выполнять их пожелания? Или бы действовала по собственному усмотрению?

Здесь необходим свежий взгляд. Поведение Кэтрин в доме бабушки часто указывало на то, что она была недалеким, потакающим своим желаниям подростком, без единой мысли в голове, если только кто-то не подавал ей идею. Но возможно и разночтение. Кэтрин, как и многие подростки, безусловно проявила себя упрямой, своенравной и чувствительной. Но она также продемонстрировала склонность к лидерству, изобретательность и независимость – качества, которые реже всего можно найти у упрямых девчонок.

В Хоршеме и Ламбете, конечно, она была мятежницей без причин, кроме удовлетворения собственных желаний. Но при дворе, в качестве королевы, она могла бы использовать свой независимый ум с большей пользой.

Но могло ли такое быть? В пользу этого говорят ранние признаки того, что Кэтрин была готова мыслить самостоятельно. Например, она быстро установила хорошие отношения с архиепископом Кранмером, врагом Гардинера. Точно так же, как мы только что видели, она с энтузиазмом ответила на попытки Анны Клевской зарыть топор войны. Все это предполагает, по крайней мере, нежелание нарушать фракционную линию, если не позитивное стремление к миру и согласию.

Теперь к вопросу о ее чувственности. Давний, канувший в прошлое, ропот викторианской морали запретил поколениям историков рассмотрение этого вопроса как-либо иначе, кроме как с осуждением и отвращением. Но сейчас мы можем пренебречь этим. Мы можем определить секс как факт, а не как грех. Мы можем даже, если на то пошло, увидеть своего рода достоинство в сексуальной раскрепощенности.

Кэтрин извлекла чрезвычайную выгоду из такой расстановки ценностей. Действительно, она была, что называется, девушкой для приятного времяпрепровождения. Но, как большинство таких девушек, она была страстной, любвеобильной и добродушной. Она, конечно, хотела хорошо проводить время. Но она хотела также, чтобы хорошо было и другим. И она была готова приложить для этого некоторые усилия.

Но, что необычно для того набожного времени, у Кэтрин, как кажется, была полная неразбериха в вопросах религии. Если только она думала о Боге вообще, он был для нее, вероятно, кем-то вроде герцогини Норфолк, только старше по рангу – таким же бесцельным тираном и занудой. Но, при некоторой изобретательности, его осуждения точно так же можно было избежать.

В общем, Кэтрин начала, скорее, успешно. У нее было доброе сердце и не такая дурная голова, как приписывают ей множество хронистов. Но смогла ли бы она под давлением политических обстоятельств и родственников придерживаться собственного жизненного пути и остаться в живых? И была бы она в состоянии вытерпеть Генриха?

Первое испытание не замедлило последовать. 3 января, когда Кэтрин развлекала Анну Клевскую во время ее визита ко двору, Совет допрашивал Томаса Смита, одного из служащих королевы. Его «товарищем по экзамену» был Уильям Грей, «когда-то служивший у покойного лорда Кромвеля», и эти двое обвинялись в написании и публикации оскорблений друг против друга. Также в затруднении оказался ведущий издатель Ричард Графтон, который обвинялся в издании и распространении запрещенных материалов.

На первый взгляд трудно усмотреть причину, по которой Совет потрудился вмешаться в частную ссору писателей. Подобные склоки в то время были столь же нередкими, тягостными и малосодержательными, как и в настоящее. Только сегодня они приняли форму «дебатов» в научных журналах или сплетен в колонках светской хроники. А тогда flytyng, или обмен «любезностями» в стихотворной форме, был принятой для этого схемой.

Пикировка Смита и Грея проходила в традиционной форме. Но она приняла новое и опасное направление, будучи по сути препирательством двух противоположных сторон по горячим и злободневным политическим вопросам. Смит первым нанес удар, набросившись на павшего хозяина Грея, Кромвеля:

И стар, и млад рады сказать

Об этом лживом предателе Томасе Кромвеле… и т.д.

Грей ответил в том же духе и столь же плохим стихом. Это не по-христиански, начал он – нападать на мертвого. Затем он начал высказывать мнение, что, хотя Кромвель и был осужден за измену, «и все же осмелюсь я сказать, что король, в своей милости, простил его преступления».

Под конец он ринулся в наступление и обвинил Смита в том, что он папист. Смит подхватил, заявив:

…Монахи и монашки,

Эта порочная шайка распутных, паршивых лжецов,

Епископ Рима со всеми своими испорченными прислужниками

Возвели церковь, заслуживающую самых больших осуждений.

Смит горячо ответил на обвинение в папизме и угрожал потребовать компенсации «перед высшими властями». Он не называл их. Но так как он охарактеризовал себя в издании как «слугу Его Королевского Величества и служащего Совета Ее Милости Королевы», не было сомнений, о ком шла речь.

Все это угрожало выйти из-под контроля и оправдывало вмешательство Совета. 3 января Смит и Грей подверглись продолжительному допросу. Намерение, понятно, состояло в том, чтобы выяснить, по личной ли инициативе они писали все это или действовали, как прикрытие, для более значительных фигур. Вразумительных результатов добиться не удалось, и им было велено еще раз явиться перед Советом - на следующий день к 7 часам утра.

Принимая во внимание статус Смита, как королевского слуги, Генриха, должно быть, быстро проконсультировали на счет того, как с ним поступить. Вернее, как должна была поступить Кэтрин. Но ни один из них и пальцем не пошевелил, чтобы заступиться за него, и 4 января он присоединился к Грею и Графтону, которые были «заключены в тюрьму Флит, в угоду королю». Заключение Смита ясно дало понять, что Кэтрин не было намерений следовать по стопам Анны Болейн, как покровительницы религиозных разногласий.

0 комментар.