В честь недавно прошедшего яойного дня мое извращенное воображение породило...

В честь недавно прошедшего яойного дня мое извращенное воображение породило тандем Генрих VIII/Чарльз Брэндон. Не поручусь за то, что история эта смешна, но, может, кому-то доставит.

Вызов

(фанфик по сериалу «Тюдоры»)

Фэндом: Исторические личности, The Tudors (кроссовер)

Персонажи: Чарльз Брэндон/Маргарита Тюдор, Генрих VIII/Чарльз Брэндон

Рейтинг: R

Жанры: Гет, Слэш (яой), Ангст, Драма, Психология, Hurt/Comfort

Предупреждения: OOC

Описание:

Почему вы женились на сестре короля, милорд Саффолк? "Я не всегда думаю..." Верно! И не всегда головой :)

Права народная мудрость, гласящая: умная мысля приходит опосля. Лишь совершив чрезвычайный поступок, Чарльз Брэндон осознал его истинный мотив.

Примечания автора:

Приквел к моему фанфику "Поединок"

Посвящение:

Джонатан у Риз-Майерсу и Генри Кэвиллу.

%d комментар.
  • Покаяние

    - Я слышал, ты приполз сюда, как пес.

    Голос короля холоден, грозен. Медленно сходит он с тронного возвышения, печатая шаг, и нависает над Чарльзом Брэндоном, что стоит перед ним на коленях.

    Прежде друг, а ныне – изменник, самовольно женившийся на его сестре Маргарите.

    Большинство придворных не верили, что Брэндон сохранил голову на плечах после столь тяжкого проступка по отношению к своему государю. До тех пор, пока не увидели его через год после этого события воочию - коленопреклоненным, со смиренно опущенной головой - у ног короля.

    - Ты пришел вымолить у меня прощение?

    От этих слов мороз леденит кожу, перехватывает дыхание. Но в груди горячо толкается смутное, непонятное чувство – сладкая смесь унижения и робкой надежды. Краска приливает к бледным щекам Брэндона, и он чувствует, как дрожат его руки.

    - Да, Ваше Величество, - отвечает он.

    Генрих низко наклоняется к нему – так низко, что Брэндона накрывает волна его запаха, такого знакомого, незабытого. И от этого все плывет перед его глазами.

    - Так умоляй! – яростно выдыхает Генрих.

    Как же произнести хоть единое слово, когда горло стиснуто судорогой, рвется дыхание, и нет сил, чтобы разжать губы?

    Освободив Брэндона из плена своей ауры, Генрих поднялся на ступени тронного возвышения и замер напротив, ожидая мольбы. Со всех сторон на это представление взирали десятки глаз – с любопытством, злорадством, сочувствием. И лишь в глазах короля что-то другое – сложное, непонятное, готовое вылиться через край.

    - Всем своим сердцем, всей душой, всем моим телом, - начал Брэндон сквозь тиски, сжавшие его горло. - Мой король, мой государь, мой повелитель! Умоляю вас простить вашего жалкого слугу - вашего скромного, безрассудного, бесполезного слугу, который заслуживал так малого, но был одарен вами так, как не заслужил.

    Поскольку глаза его опущены долу – упаси Бог поднять их на господина провинившемуся рабу! – он не видит Генриха, но чувствует грозную силу, волнами идущую от него: силу власти, ярости и растущего с каждым словом злобного удовлетворения, почти страсти. Почти – потому что не все еще сказано, еще не выпита до дна чаша публичного унижения, не опущен занавес в этом спектакле. А значит, жажда Генриха не насыщена, и ему нечем ответить на эти мольбы.

    - Я неблагодарный пес, недостойный любви Вашего Величества…

    Генрих сорвался с места, бросив ему:

    - За мной!

    Сердце Брэндона сжалось. Его королю недостаточно этого – того, что сказал он у всех на виду, пресмыкаясь, как тварь дрожащая? Что он задумал? Высечь его? Спасибо, Господи, что не публично…

    Готовый ко всему и на все, Брэндон поднялся с колен и последовал за государем.

    Расстегивая на ходу камзол, Генрих стремительно прошел в кабинет. Неужели собрался биться на кулаках? Брэндон почувствовал, как напряглись его мускулы, и радостное волнение овладело им. Почему – раздумывать было некогда. Он быстро скинул с себя золотую цепь, верхнюю одежду, не отрывая глаз от раздевающегося Генриха – его стройного стана, плеч, мускулистых рук. Господи, как же давно он его не видел! Усевшись за стол, Генрих уперся в него локтем правой руки, пошевелил пальцами, разминая ладонь. Значит, ручная борьба – армрестлинг? Отлично! Брэндон решительно занял свое место напротив государя.

    Генрих смотрел на него прямо – хищно, яростно, непреклонно. В бирюзе его глаз проступил зеленоватый оттенок – признак, непонятный пока еще Брэндону, но смутно ощущаемый им каким-то подсознательным чувством. И от этого железною силой налились мышцы его правой руки, крепко сжавшей руку Генриха, жесткую и горячую, как огонь – так нестерпимо ожгло ледяные пальцы Брэндона. Всего на мгновение король накрыл их ладонью другой руки, но герцог едва сдержал дрожь от того острого ощущения, что прошило его конечность до самого плеча, отдало в сердце и растеклось по всему телу.

    Боже, спаси меня, испугался Брэндон. Происходит что-то ужасное, неотвратимое. Этого не должно быть, это неправильно!..

    - Одолеешь меня – вернешься ко двору, - пристально глядя ему в глаза, тихо, но властно произнес Генрих. – Готов?

    Брэндон молча кивнул.

    Их руки мгновенно срослись, окаменев. Срослись и их взгляды. Брэндон больше не видел ничего, кроме этих глаз, и не чувствовал ничего, кроме токов, идущих из ладони Генриха через его ладонь.

    Боже, нет! Нельзя смотреть в эту страшную бирюзовую глубину – слабеет, не слушается рука, сердце колотится у самого горла. Еще пара мгновений – и Генрих с силой припечатает его дрожащую конечность к столу. И кончится жизнь.

    Эта мысль возвращает решимость, наполняет яростной жаждой борьбы и победы.

    Ради тебя, Генрих. Ради нас. Пусть лопнут мои глаза, мои вены, само мое сердце – я одолею тебя. Потому что ты одолел меня, я принадлежу тебе – твой слуга, твой пес, кто угодно, но твой. И теперь – или с тобой, или никак.

    От предельного напряжения на лбу Брэндона выступает обильная испарина, когда он выравнивает свою руку. Из горла Генриха вырывается рык, и его налившиеся кровью глаза буравят визави неотступно и страшно, прошивают насквозь, до самого сердца, до основы основ.

    Да, Генрих! Дай мне свою силу, свою ненависть, свою страсть. Ибо вот что плещется из твоих глаз, заставляя меня задыхаться и ликовать. Молча, но всем моим существом. Теперь все, теперь я не отступлю.

    Скрипя оскаленными зубами, через раз, рвано, дыша, содрогаясь всем телом, Генрих сопротивляется его натиску. Но у Брэндона открылось второе дыхание, ибо он чувствует, как слабеет сопротивление, подается, клонится все ниже рука его короля, на которой вздулись вены и стоят дыбом волосы. Предвкушение близкой победы пронзает его, удваивая, утраивая его силы. Он не чувствует больше пальцев Генриха, намертво впившихся в его пальцы, не чувствует даже своей руки. Расширенные, затуманенные зрачки напротив, прикушенные губы, лоб, усыпанный бисером пота – шокирующее, вызывающее откровение, обличающее его господина.

    Боже мой, этого не может быть! Но это так. Моя победа. Мое спасение.

    - Ааа!!! – ревет Генрих, молотя кулаком свободной руки по столу.

    Уже за пределом своих возможностей Брэндон делает последнее, решающее усилие – и побеждает.

    Задыхаясь, они несколько мгновений неотрывно смотрят друг другу в глаза.

    Потом Генрих вскакивает и следует к выходу. Брэндон умоляюще смотрит ему в спину, вонзается взглядом, еще немного – и с его губ сорвется имя его короля.

    Генрих обернулся, и Брэндона поразило выражение его лица. Во взгляде все еще жаркая муть, но напряжение уже отпускало черты, и губы – в первый раз за все это время! – тронуло что-то вроде улыбки.

    Господи, пусть хоть так. И это подарок.

    - Ты прощен! – бросил Генрих и вышел.

    Медленно приходя в себя, Брэндон с тихой, счастливой улыбкой упивался ощущением покалывания в онемевшей руке, ломоты в плечах и груди, пульсации крови в звенящих венах. Это было ни с чем несравнимое, изумительное ощущение возвращения жизни, которую даровал ему его господин и король.

  • Истина

    Почему он женился на Маргарите?

    Пустая, вздорная, конфликтная женщина, глупая и заносчивая. Она всегда смотрела на него свысока, словно давая понять: кто ты – и кто я. Что с того, что ты – друг короля? Это в любой момент может измениться: сегодня ты друг, а завтра – враг. Помнишь Бэкингема, чей фавор был для всех очевиден - до того лишь момента, как тот перегнул палку, заявив свои права на корону? Как знать, Брэндон, какой из твоих поступков будет стоить тебе головы… А я – принцесса крови, и этого не изменит ничто.

    Он всего лишь хотел поставить ее на место. С того момента, как она уронила ту фразу – последнюю каплю, переполнившую чашу его терпения. «Я удивлена, что брат выбрал своим представителем при дворе португальского короля человека неблагородного происхождения. Даже Норфолк был бы лучше».

    На борт корабля, отправляющегося с английской невестой в Португалию, он взошел уже герцогом Саффолком.

    Плаванье затянулось: море штормило, а кроме того, капитан, опасаясь нападения пиратов, вел судно окольным путем. Брэндон томился от скуки, целыми днями играя в карты и сквернословя в компании пьяных матросов. Их разговорчики распаляли воображение.

    - Шлюхи там лучшие в мире! – уверял боцман, живописуя прелести далекой страны, куда вела их судьба. – Хотя непонятно, что они говорят.

    - Со мною они не разговаривают – у них постоянно набит рот, - парировал один из матросов.

    Компания весело ржала, смакуя подробности продажной любви, а Брэндон угрюмо напивался под эти грязные разговоры, чтобы залить жар своих темных желаний.

    В один из вечеров он не выдержал и без предварительного разрешения вошел в каюту принцессы. Он и сам еще толком не знал, для чего, собственно, он это делает, но, переступив порог, отдал себе отчет, что движет им не только забота о том, как она переносит свое первое морское путешествие.

    Нет, он не ошибся - она ждала этого визита. Об этом сказали ее глаза. Но тон, как всегда, полон ледяного презрения.

    - Сколько нам еще плыть?

    - При попутном ветре – еще пару дней, Ваше Высочество.

    Еще пара дней в компании пьяных балагуров и незримых шлюх с их горячими трюками. С нервной, дерзкой, вызывающей Маргаритой за тонкой дощатой стеной. Господи, помоги!..

    - Играете в карты, Ваша Светлость? – внезапно поинтересовалась она.

    - Иногда, Ваше Высочество.

    - Во что мы сыграем? – в тоне вызов. Да, несомненно, она ждала его.

    - Выбирайте, - дипломатично ответил он, усаживаясь за стол.

    - Тогда в бридж.

    Ее руки тасуют колоду, а глаза – лихорадочные, опасные – смотрят в его глаза.

    Так вот что скрывалось за позой надменной госпожи!

    Брэндон почувствовал знакомый азарт охотника за свежей девственной плотью.

    Ее грудь взволнованно ходит в низком вырезе корсажа под его прямым, непочтительным взглядом. К черту условности демонстрации пиетета! Пока они заперты в трюме среди бушующих волн, и страх текущей неопределенности полностью вверяет ее ему, Чарльзу Брэндону – даже не герцогу Саффолку, а мужчине и покровителю – она в его власти, и он имеет право на все. И это подтверждают ее глаза, когда он вновь ловит ее лихорадочный взгляд.

    - Ваше Высочество, наверное, с нетерпением ждет своей свадьбы - приступает он к сатисфакции. – Я слышал, король был отличным наездником. Давно.

    - Не дразните – пожалеете! – отрезает она. Взгляд горящий, болезненный.

    - Теперь вам придется заниматься любовью со стариком.

    - Герцог, вы дерзите уже!

    Эти слова звучат страстным призывом к дерзости. Но пока еще рано. Сначала он насладится зрелищем ее нисхождения с пьедестала царственного высокомерия.

    - В молитве говорится, что правда освобождает, - и он чувствует в этот момент свободу, право на которую дает ему взгляд Маргариты, противоречащий холоду ее тона.

    - Вы богохульствуете! Мои служанки не должны это слышать.

    Эти слова – признак безоговорочной капитуляции. До триумфа осталось всего ничего – дождаться, пока последняя фрейлина покинет каюту.

    Она поднимается из-за столика, за которым они вуалировали свой поединок видимостью картежной игры. Подходит к нему и с вызовом смотрит в глаза. Он цепко хватается за ее взгляд своим и тянет, тянет к себе. Словно загипнотизированная, Маргарита медленно наклоняется к нему. Ниже и ниже…

    - Убирайтесь, - шепчут ее пересохшие, горячие губы у самых его губ.

    Он неподвижен. Ну же, дорогая, последний шажок. Осталась еще ступенька.

    Ее губы такие осторожные. Они словно щупают почву.

    Держать рвущееся дыхание, сцепив зубы.

    Ее губы становятся смелее и требовательнее.

    Именно этого я и хотел, Ваше Высочество – чтобы вы сами попросили меня об этом.

    Он сокрушил ее девственность одним резким, мощным ударом. Церемонии ни к чему, правда ведь? Мы же не при дворе.

    Потом он спросит ее, почему она это сделала. А может, и нет. Какая разница? Все равно он больше не увидит ее, как только сдаст на руки жениху и покинет берега Португалии…

    Ее ногти больно царапают шею, ноги обвиваются вокруг поясницы, сжимают живым кольцом. Страстная сучка – сестра короля Англии!

    Его движения – как удары копья.

    Ну, как чувствует себя ваше высокомерие, Ваше Высочество? А каково вашей холодности? Кого сейчас жадно принимают ваши раскрытые чресла – герцога или мужчину?

    Пусть ее болезненно-страстные крики слышат фрейлины и матросы за дверью. Кто ему запретит? Кто поставит в вину? В конце концов, король Мануэль должен быть благодарен ему – он пойдет проторенной дорожкой. Если сможет, конечно…

    Финальный ликующий крик распирает горло, и Брэндон отпускает себя, уткнувшись в ее вздрагивающую, выгнутую в экстазе шею.

    Разве мог он тогда предположить, насколько далеко все зайдет?

    Вернее, это он зашел далеко в своей мести. Надо же, как она его уязвила…

    Да, он перегнул палку, дразня ее перед алтарем. А ведь он уже знал, что она отравлена и больна – смертельно больна любовью, которая у Тюдоров не имеет ни меры, ни удержу, ни страха препятствий. Так зачем же он, зная это – о, всего лишь из щекочушего интереса, ради игры! – намекнул ей на то, что король Мануэль слишком зажился на свете?

    В то страшное утро глаза Маргариты – убийцы-вдовы – горели счастьем освобождения, и ни искры раскаяния он не увидел в них.

    Каждая палка о двух концах. И его месть – не исключение из этого правила. Кому же из них она нанесла более сильный удар?

    Чувствуя, что пропал, Брэндон сделал последний жест утопающего – схватился за соломинку, предложив Маргарите брак. А что еще оставалось? Надежда на то, что король не посмеет отрубить голову мужу любимой сестры, была очень слаба, но она хотя бы была.

    Стоила ли его теперешняя жизнь того, чтобы король сохранил ее?

    Именно эта жизнь – в изгнании, вдали от двора, от его преимуществ и радостей, веселья, интриг и интрижек – в общем, всего того, что составляло для него настоящую жизнь. Какой смысл в существовании – в праздности, скуке, глуши, без Генриха, но с Маргаритой?

    Она быстро начала опускаться. Целыми днями ходила неприбранная, нечесаная, в несвежей рубашке и съехавшей набок юбке. Отчаянье, рожденное осознанием реального и непоправимого, убило ее манеры, воспитанные при дворе. Кромсать корнишоны кухонным ножиком на столешнице и пить залпом вино, начиная с утра, могла разве что прачка – не королева. Бывшая королева, если вернее. Бывшая сестра – потому что Генрих отрекся от нее. Бывшая возлюбленная – потому что муж любил ее только в моменты сплетения тел.

    Бывшая жизнь…

    Что теперь с нею делать? Кого в ней винить?

    Генрих. Король, друг, судья и палач. Вот кто главный виновник.

    Стоя перед ним на коленях, слыша его яростный шепот, от которого поднялись волоски на покорно склоненной голове и пошла мурашками кожа, Брэндон внутренне содрогнулся, пронзенный, как молнией, озарившей его сознание истиной.

    Это была не месть Маргарите – это был вызов Генриху.

    Ради него он сломал жизнь ей и себе – это была цена, которую он заплатил за внимание своего короля. Пусть гнев и ярость – но шквал сильных чувств, потопом смывших его в изгнание и немилость, пусть ненависть – но она так сладка, ибо это признание в той любви, которую питал к нему Генрих.

    И да, ликование билось в его груди, когда Генрих унижал его на глазах всего двора, потому что он знал – Генрих мучает тех, кого любит своей любовью тирана. Он такой, и это надо либо принять, либо нет, ибо третьего не дано. Брэндон принял, как принял бы от него все, что угодно. Лишь бы простил, лишь бы призвал к себе.

    И Генрих призвал.

    Теперь он никогда его не ослушается.

  • Смятение

    Окунувшись после года изгнания в водоворот придворных страстей, Брэндон вновь почувствовал вкус к жизни, и упивался ею с удвоенным рвением, жадно и страстно. Прежние заботы и горести окончательно ушли в прошлое, став почти позабытым его достоянием. Даже Маргарита, от которой он окончательно отдалился. Или она от него… Но Брэндон предпочитал не задумываться над этим вопросом, поскольку результат его безоговорочно устраивал. Он не вмешивался в ее жизнь - ему это было неинтересно. Она, в свою очередь, как ни странно, перестала тревожить его. Была где-то рядом, и в то же время не с ним, погруженная глубоко в себя, во что-то неведомое, к чему он и не желал прикасаться. Пусть все идет, как идет, думал он. Спасибо, что она больше не терзает его своей страстью и ревностью, не требует от него внимания, не срывает на нем раздражение. Словом, их браку пришел конец, и оба влачили на своих плечах мертвый груз: он – беспечно, она – скорбно. Но оба молчали, боясь потревожить тени прошлого.

    Значение первостепенной важности для него теперь имело только лишь то, что он снова был при дворе, со своим королем – его друг, его приближенный, советник, участник шумных забав и поверенный сердечных и прочих тайн.

    Страсть Генриха к Анне Болейн давно уже была достоянием международного уровня, и Брэндон принял ее, как неизбежную данность. Чувства его друга и короля не подлежали сомнению и осуждению – раз уж свершилось, то пусть будет так, никто не в силах ничего изменить. Да и, в конце концов, леди Анна – всего лишь женщина. Ее женскому уму не по силам постичь душу Генриха, его сокровенные мысли, потаенные уголки его существа. Все, что может она – обольщать его день за днем своим недоступным телом, обещая торжество страсти, пленять своим нежным голосом, вкрадчивыми манерами хищницы. Пусть Генрих женится на ней, утолит свой голод и успокоится. Пусть она родит ему сына – и Генрих успокоится окончательно. Кому же, как не ему, Брэндону, знать своего друга. Генрих – прирожденный охотник: он будет преследовать свою цель до конца, и покуда преследует – он живет и горит, его азарт не знает предела, он жаждет утолить охотничью страсть любою ценой, даже самой невероятной, и неважно ему, стоит того эта цель, или нет – он верит, что стоит, и никто не в силах разрушить его убеждение. Кто осмелится возражать королю, уличая его в безрассудстве? Генрих сам все поймет, когда цель будет достигнута. И если не будет разочарован – то будет счастлив. Разве он, Брэндон, не хочет этого?

    А если Генрих будет разочарован?

    Эта мысль приводила Брэндона в замешательство, поскольку вызывала множество других мыслей и чувств, часть которых пугала его. А еще больше пугало то, что эти чувства и мысли были первичными, настоящими, в отличие от логических уговоров, в оковы которых он постоянно облекал свое сердце и разум. Когда-то он давал волю чувствам и жил ими, находя в этом смысл жизни. Но, обжегшись, сгорев, переродился в этом огне. Поэтому ныне он всякий раз заручался доводами рассудка, и это держало его. Но… Бывали моменты, когда слабость одолевала оковы, готовые пасть под напором чувств, и тогда Брэндон содрогался, заглядывая в глубины своего существа и узрев себя настоящего – по сути, того, прошлого, Чарльза, чьи порывы не знали удержу. Это было бы не так страшно, не мучительно так, как сейчас, если бы речь не шла о Генрихе – его друге и короле. И потому Брэндон в минуты внутреннего душевного откровения бессильно ронял руки или хватался за голову, замирая надолго и почти не дыша.

    Пусть Генрих будет разочарован. Анна Болейн не стоит его любви – эта дерзкая, надменная сучка, так напоминающая Маргариту. Она не вправе владеть Генрихом – его помыслами и сердцем. Она не вправе красть Генриха у него, Чарльза Брэндона, который воистину любит его таким, какой он есть - любит в нем все, а не только власть и величие. Почему Генрих не видит в ней то, что видит он, Брэндон? О, разумеется, с горькой иронией парировал он самому себе, страсть для мужчины – то же самое, что шоры на глаза лошади.

    Когда же это закончится, Господи?

    Анна Болейн – хитрая бестия, в отличие от той же Маргариты. Маргарита – та пряма и бесхитростна, как все Тюдоры: она отдала себя на волю страсти - и пала. Когда-то падет и Генрих, дай Бог.

    Пусть это случится.

    А что же потом?

    Потом все будет, как прежде – только они, и никого третьего. Пусть Генрих заводит любовниц, ублажает и тешит свою неуемную плоть. Он, Брэндон, будет поступать так же. Тело – и только. Делиться собою с женщиной, пуская ее в свое сердце и душу – величайшая глупость. Женщина этого не оценит. Ты даешь ей так много, а ей все мало и мало. Почему? Ненасытную женскую породу невозможно понять. Откуда в них эта неистребимая, безудержная, вопиющая жадность? Анна Болейн отняла у него Генриха, а Генриха – у себя самого. Когда же она, наконец, пресытится? Да и есть ли предел у ее алчности?

    Он знал – Генрих любит его. Иначе бы не простил. Но как часто взгляд его становился рассеянным, обращенным в себя, и Брэндон с горечью понимал, что в этот момент он не с ним. Но разве много он требовал? Всего лишь слышать, когда он говорит, и смотреть на него, когда он рядом. И только.

    Хотя… Нет! Когда его мысли подходили к этой опасной черте, он испуганно встряхивал головой, словно гоня их оттуда. Потому что это было невыносимо – хотя бы потому, что было.

    Да, оно было - это страшное, невероятное, неестественное, глубоко скрытое чувство. И он никогда не стремился извлечь его на поверхность. Против воли каменно напрягались мышцы правой руки, а пальцы начинали дрожать и гореть – так его тело являло воспоминания, когда рассудок упорно гнал их прочь от себя. И это было мучительнее всего.

    Ну, а что Генрих? О чем думает он? Что он чувствует? Ведь он, Брэндон, видел его глаза в тот момент, он не мог ошибиться! И он страстно желал это выяснить, но, увы, понимал, что никогда не заговорит первым на эту тему.

    - Думаю, Чарльз, скоро ты сможешь меня поздравить!

    Сегодня Генрих в приподнятом настроении. Его глаза ярче обычного и блестят, словно промытые чистой родниковой водой.

    - С чем же, Ваше Величество?

    Вопрос риторический – все знают, что может обрадовать короля и с чем будет уместно и нужно поздравить его. Но, тем не менее…

    - Уолси нашел двух превосходных юристов и отправил их в Рим, - пояснил Генрих. – Думаю, им удастся добиться от папы того, чего я хочу: нынче ему не резон вставать на дыбы – его положение шатко. Рим до сих пор оккупирован императором. Кто он такой, этот папа? Всего лишь пленник с чисто условной властью. Уверен, что если на него надавить – все получится.

    - Однако, боясь императора, он может и отказать, - осмелился возразить Брэндон.

    - Он ненавидит императора, - отмахнулся Генрих. – К тому же я отправил своих посланников не с пустыми руками. Если один папа за деньги разрешил мне брак с Екатериной, то почему бы другому за них же не разрешить мне развод?

    - Да, Ваше Величество, - лаконично ответил Брэндон.

    - Так что скоро Анна станет моей. Знал бы ты, как я жду этого дня!

    Брэндон знал. Очень хорошо знал.

    - Не сомневаюсь, вы будете счастливы, - через силу выдавил он.

    - Да! – азартно воскликнул король. – А сейчас я желаю развлечься. Я пригласил на пикник леди Анну и, разумеется, хочу видеть рядом своих друзей. Как тебе эта идея, Чарльз?

    - Благодарю, Ваше Величество, но я нездоров.

    Генрих подошел близко, взял его за плечи, пристально посмотрел в лицо. Слишком близко стоит, слишком пристально смотрит.

    - Что с тобой, Чарльз?

    Брэндон стиснул зубы и отвел глаза.

    - Я пришлю к тебе своего врача.

    - Благодарю, Ваше Величество, но не стоит беспокоиться.

    Генрих встряхнул его.

    - Чарльз! – имя Брэндона в устах короля прозвучало настойчиво, властно. – Как я могу не беспокоиться о твоем здоровье? Ты мне дорог, и ты это знаешь.

    Интересно знать, что бы он сказал, если бы я был при смерти?..

    Брэндон положил горящую правую руку ему на плечо, крепко сжал. Под тканью камзола – живое тепло каменно-твердого мускула. Рука короля легла ему на затылок, лоб прижался к его лбу.

    - Поддержи меня, Чарльз. Не оставляй меня

    Брэндон крепко зажмурился, перестал дышать.

    Сделай шаг, Генрих.

    Господи, помоги нам.

    Но с каждой секундой растет ощущение, что переломный момент упущен.

    Генрих резко отстранил его, отвернулся, пряча лицо.

    Почему? Неужели… Сознание Брэндона молнией прошила потрясшая его мысль: неужели Генрих ждал этого шага от него?

    Сердце Брэндона оборвалось и повисло, застыв, в ледяной пустоте.

    - Ступай, - не оборачиваясь, произнес король изменившимся голосом. – Увидимся, когда выздоровеешь.

  • Угроза

    Вот уже второй месяц торчит он безвылазно в своем поместье в Уилтшире. Этим летом в Англию хлынуло моровое поветрие – эпидемия страшной болезни, которую называют потливой горячкой. В первые же дни оккупации она собрала свой скорбный урожай – сотни человеческих жизней, и король в спешном порядке распустил большую половину двора, наказав приближенным отсиживаться в своих владениях до тех пор, пока эпидемия не утихнет. Сам же он мужественно остался на своем посту в Виндзоре.

    Юристы Гардинер и Фокс вернулись из Рима ни с чем. Вернее, они привезли известие о скором прибытии папского легата Кампеджио, которому Климент VII поручил возглавить судебное разбирательство по делу короля Англии. Но Генрих на это ответил, что папа, судя по всему, дурачит его, устраивая очередную проволочку. Поэтому он повторил свой маневр по атаке Климента, отправив к нему еще одного делегата – своего нового секретаря Томаса Кромвеля, который, как говорили, и черта способен завербовать. Однако папа оказался более стойким и хитрым, нежели черт. Скрепя сердце, Генрих приготовился к визиту кардинала Кампеджио и очередной волоките.

    Но дело опять застопорилось – на сей раз из-за эпидемии.

    При дворе говорили – все указывает на то, что Господь противится деяниям Генриха. Суеверно шептались, что вот она, кара Господня – моровое поветрие.

    - Что? Анна Болейн при смерти?

    Брэндон не счел нужным делать лицо, скрывая свою радость от человека, доставившего это известие.

    - Его Величество послал к ней своего врача…

    - Как Его Величество? – в нетерпении перебил Брэндон. - Он здоров?

    - Да, Ваша Светлость.

    - Слава Богу! Ничего не велел передать?

    - Нет, Ваша Светлость.

    Что ж, пусть так. Когда Анна умрет, он будет с ним рядом и утешит его.

    Всевозможные чувства переполняли Брэндона, так и просясь на волю, и, раздираемый ими, он поспешил в покои жены – не со слугами же облегчать душу.

    Маргарита лежала в постели, хотя был уже полдень. На изможденном бледном лице лихорадочно горели глаза, из которых давно уже исчез теплый свет нежности. Впрочем, Брэндона так же давно это не волновало, тем более в настоящий момент.

    - Жена, у меня новость!

    Какой угодно реакции он ожидал от нее, но только не этой.

    - Как обидно умирать молодой… - тихо, отстраненно произнесла она, не глядя на мужа.

    Он подождал, не добавит ли она к этому что-то еще, но она молчала, глядя в пространство.

    Брэндон недоуменно пожал плечами и вышел.

    Спустя неделю он во весь опор летел к своему королю, едва не загнав коня.

    Значит, она все-таки умерла! Счастливая улыбка то и дело озаряла лицо Брэндона. Генрих призвал его, потому что нуждается в нем в эти тяжелые для него дни. Да, сейчас его друг будет день за днем напиваться и плакать, но он найдет способ утешить его. Все, что угодно – главное, Анна мертва. А значит, утихнут дрязги в стране, успокоится император и даже сам папа, предавший анафеме короля Англии и саму Англию. Успокоится когда-то и Генрих. Главное – быть с ним все время, не отпускать. Теперь он, Брэндон, знает, что делать.

    - Пропустите! Пропустите к Его Величеству! – расталкивая людей, толпящихся в приемной королевского кабинета, Брэндон летел навстречу своей судьбе.

    Увидев друга, король просиял и раскрыл для него объятия.

    - Чарльз!

    - Генрих! – Брэндон как в омут бросился в его руки, тотчас крепко обхватившие его.

    - О, Чарльз! Как я счастлив!

    - Да… Я тоже… - прошептал Брэндон сквозь спазм, стиснувший его горло. Пусть объятие длится вечность. Руки Генриха жгут сквозь одежду, его запах проникает, кажется, даже сквозь поры, заполняя все существо. – Генрих… Я так скучал по тебе…

    - О, да, мне тоже тебя не хватало!

    - Теперь мы не расстанемся больше…

    - Конечно! – Генрих выпустил Брэндона из головокружительного плена своих рук за мгновение до того, как тот решился пойти дальше объятий. – Мы поедем с тобой на охоту, устроим турнир! Нам есть что отпраздновать!

    Смятение и сомнения овладели герцогом Саффолком, взирающим на счастливого короля.

    - Ох, что я пережил, Чарльз! Не пожелаю того и врагу! Но теперь все позади. Анна жива! Жива, хвала Господу!

    Все краски схлынули с лица Брэндона. Но ослепленный радостью Генрих, казалось, не заметил этого вовсе, продолжал говорить и смеяться. Но придавленный разочарованием Брэндон не слышал его.

    - Итак, Чарльз, будь завтра готов к нашей охоте!

    - Да, Ваше Величество, - он не смог скрыть печали в голосе. Но и этого Генрих, видимо, не заметил.

    Когда утихла эпидемия потливой горячки, король начал готовиться к приезду кардинала Кампеджио. Он часами запирался в своем кабинете с Уолси и Кромвелем, консультируясь с ними в областях богословия и юриспруденции.

    Брэндон с ужасом наблюдал рост фавора секретаря, и его сердце порой исходило злобой и ненавистью. Кромвель – это еще хуже, чем Анна Болейн. Та не лезла Генриху в душу, но этот проныра буквально угадывал желания своего короля, во всем ему угождал, и, благодаря этому, в короткий срок сделался фаворитом.

    Что-то зловещее чувствовалось в этом скрытном и сдержанном человеке. Что-то недоброе. Его прямой, немигающий взгляд, казалось, буравил насквозь, продирая по коже морозом. Не зря Брэндон априори его невзлюбил – он словно предчувствовал в нем угрозу для своего положения. И, похоже, в этом он не ошибся.

    С болью в сердце он наблюдал, как его государь, друг и объект тайных желаний, обняв за плечи секретаря, что-то увлеченно ему говорит. А однажды Брэндон стал свидетелем сцены, которая глубоко потрясла все его существо: приперев секретаря к стене, Генрих что-то вполголоса говорил ему прямо в лицо. Распаленное воображение Брэндона моментально нарисовало картину недопустимой близости между Кромвелем и его господином, и с его губ едва не сорвался горестный стон отчаяния. Он с ужасом помотал головой, гоня это безумное видение, но оно в течение всего дня преследовало его, и Брэндон преисполнился глубокой неприязни к секретарю, укравшему у него короля его сердца.

    Теперь он рад был бы заполучить в союзницы Анну Болейн, но та, как назло, невероятно благоволила секретарю, преследующему ее интересы. Брэндон взялся искать вопиющие признаки в ее поведении, но манера Анны со всеми вокруг флиртовать совершенно сбивала с толку. Тогда он решил уличить в недозволенном Кромвеля, но поиски оного не увенчались успехом – тот был неизменно учтив и скромен по отношению к Анне, и ни разу даже не притронулся к ней.

    Черт побери, как же он ненавидел теперь эту парочку, присвоившую себе его Генриха! Да, его Генриха – потому что он не забыл его взгляда во время армрестлинга, не забыл его жеста и голоса, приглашающих в счастье, которого он тогда позорно не понял. И, кажется, утратил теперь всякую надежду на него.

    Чарльзу Брэндону в последнее время часто снился один и тот же повторяющийся сон – Генрих уходит от него. В отчаянии он зовет его, молит, но Генрих словно не слышит, и, ни разу не обернувшись, уходит все дальше и дальше.

    Он проснулся с тяжелым сердцем. Чувство утраты, пережитой во сне, все еще саднило там, и это было мучительно.

    За окном брезжил рассвет. На его фоне хрупкий, поникший силуэт Маргариты казался призраком.

    - Маргарита? Что ты здесь делаешь?

    - Не могла заснуть, - ответила она, обернувшись в его сторону.

    - Иди в постель. Холодно.

    - Сейчас… - она зябко обхватила себя руками, поежилась.

    - Я завтра иду в суд, - сказал Брэндон только ради того, чтобы что-то сказать. – Ты пойдешь?

    Она не ответила.

    - Твой брат опять просил тебя прийти, - напомнил Брэндон.

    - Я же сказала – пусть прекратит целоваться с этой Болейн на публике, - неприязненно уронила она, и муж внутренне согласился с ней. И да, обнимать секретаря, добавил он от себя.

    - Он выставляет себя дураком, - продолжала Маргарита. – Весь двор видит, как довольна вся семья Болейн.

    - А если он прикажет прийти?

    Ничего не ответив на это, она отошла от окна, приблизилась к его ложу и уселась на край. Мы давно не были вместе, отстраненно подумал Брэндон. Когда-то нам это нравилось…

    Ее рука легко, почти невесомо коснулась его щеки.

    - Что это? – вырвалось у него.

    Печальная нежность во взгляде покинутой им жены поразила Брэндона.

    - Любовь жены к мужу, - просто ответила Маргарита.

    Ему стало грустно. Он думал, что любовь в их союзе давно умерла в изгнании. Лучше бы умерла. Тогда ему не было бы так не по себе от этого взгляда. Не в силах смотреть на нее, он закрыл глаза.

    - Спи, милый, - мягко произнесла Маргарита, наклоняясь к нему, и поцеловала его в губы – нежно и осторожно, одним касанием.

    Тюдоры – они такие странные, непредсказуемые…

  • Возвращение

    Тише, любовь, тише.

    На кленовой ветке роса…

    Мимо скрипящей калитки

    Спешит мое сердце – пора.

    По тропинке сквозь поле

    Никуда не спешу.

    И подходим мы к камню,

    Под которым лежу (с)

    Папский суд, который наконец-то состоялся по приезде кардинала Кампеджио, напоминал грубо разыгранный фарс. Королева Екатерина публично упала перед королем на колени и произнесла пылкую речь, уверяя, что в браке с принцем Артуром она осталась невинной. После чего гордо покинула зал и не вернулась, как бы судьи ни призывали ее. Во второй части слушаний царило веселье – бывшие слуги принца Артура ерничали, кто во что горазд, вспоминая, как их господин «побывал в Испании» и какие у него впечатления остались от этого путешествия. В зале стоял непочтительный хохот. Не до смеха было лишь королю. Он чувствовал, что добром это представление не кончится.

    Так и вышло. Вместо того, чтобы вынести нужный вердикт, кардинал – не иначе, науськанный Екатериной – умыл руки, заявив, что это дело нуждается в рассмотрении папской курией.

    - Курией, спаси меня Бог! – бушевал Генрих. – Теперь давно усопшую девственность этой женщины будет мусолить весь Ватикан! За что ей такая честь?

    - Но ведь она не была девственницей? – осторожно уточнил Брэндон.

    - Откуда мне знать! – с досадой воскликнул король. – Я тогда выпил для храбрости. И у меня не было должного опыта. А, кроме того, меня меньше всего интересовала девственность женщины, которую я хотел.

    - А с леди Анной у вас…

    - Нет! Нет, Чарльз! Я поклялся ей, что не трону ее до свадьбы. Теперь же мне кажется, что этого не произойдет никогда.

    Горечь, прозвучавшая в голосе Генриха, больно царапнула сердце Брэндона, но в то же время вызвала откровенно злорадное чувство. Пусть и они тоже страдают, коль заставили терзаться его.

    Маргарита освободила его. Она умерла прошлой ночью.

    Так вот почему жена избегала его – она боялась его заразить. И молчала. Ни слова не сказала о том, что ее съедает чахотка. И ни разу при нем не кашлянула.

    Говорят, перед смертью она искала его. Он в это время был в постели одной из ее фрейлин – горячей девицы, оседлавшей его, словно жеребца. Славная вышла скачка! А через минуту – стук в дверь и истерический вопль служанки:

    - Кэтрин! Кэтрин, скорее! Госпожа умерла!

    Она могла бы быть королевой, а выбрала позор и пренебрежение.

    У нее были глаза Генриха – только чуть более темные, в синеву.

    Генрих, что ты наделал? Не слишком ли больших жертв ты требуешь для себя, король Англии, вставший лишь на ступень ниже самого Господа Бога?

    «Как обидно умирать молодой», - сказала она тогда. А он и не знал, что она умирает…

    Как сказать Генриху? Уже второй раз не уберег он его сестру. Сначала взял ее самовольно он, Брэндон, а теперь ее взяла смерть, которая уж точно не спрашивает на то разрешения.

    Но, наряду с грустью, он чувствовал облегчение – теперь он свободен. Не будет больше перед его глазами постоянного напоминания о его вызове Генриху. Что толку было бросать его, когда Генрих настолько изменчив? И настолько несмел. Почему он не сделал тогда первый шаг, король и глава церкви? Ведь ему можно все.

    А теперь они оба с двойной потерей…

    - Ваша Светлость, Его Величество примет вас, - доложил секретарь Кромвель, пропуская Брэндона в аудиенц-зал. Какой же актер этот выскочка-простолюдин! Глаза честные, взгляд прямой. Но такой нехороший, что хочется отвернуться. Тем более, на душе и без того гадко.

    Не глядя на Кромвеля, Брэндон прошествовал в зал.

    При виде друга глаза Генриха плеснули такой неподдельной радостью, что у того заныло сердце. Боже, как же ему сказать? Ведь он ждет, вопросительно смотрит, и взгляд его тянет и тянет в опасный омут.

    - Что, Чарльз? – поторопил Генрих.

    - Я… Ваше Величество, простите… - едва выдавил он. – Маргарита умерла… от чахотки…

    Лицо Генриха стало бледным и жестким.

    Он медленно поднялся с трона и вплотную подошел к Брэндону.

    - Ты даже не сказал мне, что она была больна… - с мукой вымолвил он и, грубо и резко оттолкнув Брэндона, вышел из зала.

    На погребальном богослужении король не присутствовал – таковы правила: государь не должен видеть смерть, а его подданные – думать, что он смертен. Какая нелепица! Рано или поздно смерть заберет всех…

    Придворные выражали ему соболезнования, говорили что-то шаблонное, что полагается говорить в таких случаях. Подошел и секретарь Кромвель.

    - Ваша Светлость, - учтиво поклонился он герцогу. – Его Величество просил передать…

    - Да, мистер Кромвель?

    - Король приказал вам покинуть двор. Вот приказ.

    Брэндон резко выхватил из руки секретаря свернутый в трубочку документ с печатью. Кромвель смотрел прямо, невозмутимо. Брэндон едва подавил в себе жгучий порыв хлопнуть приказом наглеца по лбу. Он развернулся и вышел, не в силах сдержать навернувшихся на глаза слез.

    Снова изгнание. Но теперь он будет пребывать в нем один.

    - Не горюй, Чарльз! – утешал его беспечный Энтони Найверт. – Ты же хорошо знаешь Генриха! Если сегодня он не в духе, то завтра легко сменит гнев на милость. Могу уверить тебя, что долго он не продержится.

    Попрощавшись с друзьями, Брэндон отправился в склеп, где покоилось тело Маргариты – сказать свое последнее «прощай».

    Под низкими мрачными сводами царила могильная тишина. Чуть тлели свечи. Маргарита лежала в открытом гробу. Брэндон отстраненно отметил, что она не похожа на ту, что была при жизни. Где теперь ее дух? Может быть, все еще где-то рядом? Может быть, она видит сейчас его?

    Брэндон склонился над гробом. Прощай, Маргарита.

    У него не хватило духу поцеловать мертвую. Да она и не была Маргаритой – живой, необузданной, страстной. Что бездыханному телу до проявлений всего земного – того, что болит и дышит?

    Он машинально коснулся пальцами своих губ, потом ее – холодных и твердых, оставив на них незримый пустой поцелуй, как последнюю дань их проигравшей любви.

    - Прости меня, - только и смог прошептать он.

    Пламя свечи качнулось, шевельнув тени в уголках рта Маргариты.

    Что ж, презрительная усмешка – это именно то, что он заслужил.

    Король Англии вторую неделю пребывал в великой печали. Кажется, жизнь окончательно зашла в глухой и темный тупик. Римская церковь упорно стоит на своем, как и Екатерина. Папская курия устроила еще одну проволочку, и что за этим последует – догадаться не трудно. Но разве не имеет он права на любовь, как мужчина и человек, и на продолжение своей династии, как государь? Климент VII , с которым дело пошло было на лад, скончался, а следующий папа – Павел III – начал мести новой метлой. Чтоб его черти побрали!

    Похоже, Господь Бог оставил его. Ибо никто не слышит его, не понимает. Анна в последнее время все чаще и чаще выражает свое недовольство, зудя, что понапрасну теряет лучшие годы. Но разве не ради нее он все это затеял? Женщины не способны на благодарность, хоть вырви для них из груди свое сердце и брось к их ногам. Им будет мало. Господи, что я еще могу?..

    Впрочем, разве одни только женщины? Разве он не любил своего друга? Он дал ему все, чего только может желать его ближний подданный – титул, богатство, свою любовь. Во имя этой любви он даровал ему прощение и намеренно поддался ему во время их поединка. И что же в итоге? Брэндон не понял ни одного из его прозрачных намеков, почти провокаций. Неужели он должен был сказать ему напрямую о том, что и в мыслях ввергало его в смущение и смятение?

    И вот опять Брэндон предал его – не уберег его любимицу Маргариту. Да есть ли вообще у него сердце, или у него кусок льда в груди? Эта мысль оживила воспоминания. Сердце Брэндона горячечно колотилось, когда он обнял его и прижал к своей груди.

    Генрих судорожно вздохнул и смахнул слезы. Как же ему не хватает Чарльза, черт бы его побрал! Но как быть? Вновь простить, и призвать к себе? Мыслимо ли так унижаться королю Англии?

    Почему же все, кого он любит, так терзают его? За что?..

    - Ваше Величество, - вошедший секретарь Кромвель почтительно поклонился. – Здесь герцог Саффолк.

    Генрих вздрогнул и выпрямился в своем кресле.

    - Проси! – вырвалось у него.

    - Ваша Светлость, - послушно позвал Кромвель.

    Чарльз Брэндон, суровый и бледный от внутреннего волнения, приблизился к королю и молча упал перед ним на колени.

    Если бы он мог сейчас видеть лицо своего короля, искаженное мучительной внутренней борьбой! Но он не смел поднять на него глаза, глядя в пол и почти не дыша.

    Зато зоркое око секретаря моментально оценило картину, и, не в силах сдержать тонкой усмешки, он спешно ретировался.

    - Генрих, прости меня… - покаянно произнес Брэндон, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе. – Не гони меня больше… Я не могу без тебя…

    Генрих яростно выдохнул, вцепился пальцами в его волосы и резко вздернул, встав сам и заставив выпрямиться его. Стиснул в объятиях и прижался щекою к его щеке.

    Наконец-то друг вернулся к нему.

    Отныне и навсегда.

  • здорово, молодец! мне очень нравятся твои фанфики

  • assailant9461, благодарю за признательность :)

  • да да) Читала на фибуке (пока тот не накрылся T__T) Очень понравилось) Так хорошо эмоции описаны, и характеры полностью совпадают)

  • caesarian, спасибо :) руководствовалась сериалом - старалась сделать как можно каноничнее :)